shh.
готовлюсь к госам и ловлю себя на том, что в конспектах пишу о людях, которых давно (или не очень) нет на свете, в настоящем времени. вот почти всегда. «входит в кружок...», «впервые публикуется...», «знакомится с...», «умирает». это то, чему нас не научили, — жить с грузом их историй в головах. все они — со своими трагедиями, своими ошибками, поломанными или непростыми судьбами для нас никуда не исчезли. их тени вьются рядом с нами, стоит только вспомнить книжку, строчку, имя. вьются и не знают, как хорошо нам известны их печали и самые счастливые моменты, или о том, что мы можем назвать имена всех их любовниц и горько сожалеем, когда лучшие из произведений опошляет время и читатель. вот они, прямо надо мной, и это очень странное чувство. некоторое время назад мне казалось, что человеческая, вот самая обыкновенная личность писателя мне не важна: есть текст, иногда — маска. всё, к чему большее. я думала, что только реальность написанного влияет на состояние настоящего. ан нет. все эти годы (которые совсем не ограничиваются временем обучения) мы провели наедине не только с героями, но и их создателями. это вовсе не потому, что зубрили биографии или зачитывались мемуарами и дневниками (вообще-то очень личными). любое (правильное) чтение — это соучастие. умение и желание влезть в чужую шкуру, которое очень скоро становится и даром, и проклятием. всё, абсолютно всё прочитанное так или иначе остается в тебе. не тысячи — сотни тысяч душ в одной маленькой, твоей. и они никогда не уходят. какой-то космический ужас на самом деле, — чистый такой, первородный, как когда ты впервые понимаешь смерть или там свое одиночество. очень много ребят, особенно способных, немало из-за этого пострадали; на нашем курсе — самый талантливый. это нормально. это в его душе просто не хватило места для него самого и всех тех слов, что он мог подарить миру, хотя я очень надеюсь, что еще сможет.
вот такая литература. такие мы.